Главная » Новости » Литературные встречи » НАТАША РОСТОВА, ИЛИ ПРЕВРАЩЕНИЯ ПЕШКИ
14 мая

НАТАША РОСТОВА, ИЛИ ПРЕВРАЩЕНИЯ ПЕШКИ

НаташаЛюбите ли вы Наташу Ростову, как люблю ее я? "Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка ... была в том милом возрасте, когда девочка уже не ребенок, а ребенок еще не девушка".

Если мыслить образно, то героиня Л.Н. Толстого и есть "новый реализм". Возможно, его час в полной мере еще не пришел. Но то, что "девочка уже не ребенок" и что она едет "на первый большой бал в своей жизни", сомневаться не приходится.

Не сомневаюсь я и в ненужности присоединения к определению реализма прилагательных "старый", "юный", "новый". Как пешка, превратившаяся в ферзя, реализм не нуждается в этих прилагательных. Реализм, как говорится, вечен. Он не только не исключает, но, напротив, предполагает интерес писателей к "большой современности", постановку и обсуждение нравственно-философских и религиозных проблем, уяснение связей человека с культурной традицией, судьбами народа и всего человечества, с вселенной и миропорядком.

Говоря о реализме, следует сказать и о "почвенной" литературе. Эта литература способна вместить в себя и верного традиции "деревенщика" Бориса Екимова ("Под высоким крестом", 2008 г.), и филолога Виталия Смирнова ("Житие святого Глеба", 2008 г.), и поэтессу Татьяну Батурину ("Вериги любви", 2007 г.), для которых работа в традиции, любовь к земле как месту сакральному для
народа остается существенным наполнением творчества. Только почвенная литература способна дать культурное пространство нации. Именно поэтому для меня в равной степени Борис Екимов, Виталий Смирнов, Татьяна Батурина - все почвенники. Но, как замечает искусствовед Капитолина Кокшенева, есть еще внутренний образ, связанный с почвенничеством. Это понимание, что жив
идеал. Идеал прекрасного человека - человека христианской культурной традиции.

Вспомним Николая Васильевича Гоголя. Стремясь к идеалу, каждой своей картине он готов выставить оправдательный аргумент. Такова поэтика "Мертвых душ" и таково начало новых отношений русской литературы с читателем. Именно с Гоголя начинает она так активно заботится о читающем, обращаться вовне, имея ввиду внутреннюю цель. Из гоголевского полемизма вырос полемизм Достоевского. Но в ту пору, когда явился первый том "Мертвых душ" - это было откровение.

Сегодня стала откровением и книга "У сорока ворот" (2008 г.) Вадима Никитина. Критик Надежда Горлова как-то сказала о таких, как он, "новых реалистах": "... а это скучно, потому что тут уж приходится "играть на одном поле" с классиками, от Стендаля до Шолохова. И играть не ферзём или ладьёй, а двигать свою незаметную пешечку, у которой не так чтоб уж очень много шансов пройти в ферзи".

Позволю себе не согласиться с критиком, поскольку пешечка может стать очень ценной. Ведь в большинстве случаев бывает достаточно провести всего одну пешку и получить вместо неё ферзя, чтобы склонить чашу весов в свою пользу и выиграть партию. И вовсе необязательно ограничиваться только одной проходной пешечкой... Во время турнира в Гастингсе в 1922 году Александр Алехин пожертвовал ферзём, но тут же провел пешку, поставил нового ферзя, которым вновь пожертвовал, и так три раза подряд. Когда он уже собирался провести в ферзи четвертую пешку, его противник сдался...

Кто-то скажет - причем здесь Алехин? Да притом, что он был творческой личностью. Вот и "новый реалист" - поэт Вадим Никитин, который стал открытием VIII Царицынского Александро-Невского православного фестиваля культуры, языка и журналистики - тоже личность творческая. Он уже работает, пробует провести "незаметную пешечку" в ферзи. Скучно это? Неинтересно? Решать читателю. Только ему!

Трудно представить, что Вадим Никитин отнюдь не громко знаменит. А ведь из-под его пера вышло уже множество поэтических сборников: "Завяжи слезу в платок", "Сатиновые колокола", "По капле", "Высокий час", "Где ты?", "Письмена", "С крестной строки", "Чуть слышно", "Памятки" и другие. Это - "итог двадцатилетнего разговора со Словом". Порою Никитину удаётся создать
эпические образы потрясающей силы:

Медленно, молитвенно, былинно
зазвенел торжественно глагол.
Гусляров ковыльные седины
заструил по ветру отчий дол,
точно я в дозоре богатырском
вышел край любимый охранять,
чтоб поганый во поле не рыскал,
и не лютовал хожалый тать.
Слышу вновь раскатистый и веский,
будто гром небесный, вещий зов:
голос трав, селений, перелесков,
сарафанов, глаз и образов.
Лишь настрою душу, и польется
речь дорог, погостов и берез,
и заговорят со мной колодцы,
из которых пью свеченье слёз.
Не объять великой шири этой,
но струна её дрожит в груди.
Оставайся ж вечно недопетой,
древняя сторонушка, гряди!
Языком булатным, колокольным,
коему всегда я поклонюсь,
нотою холстинной и престольной
ты звучи во мне, святая Русь!

Отмечу надмирность его стихов, в парадоксальном соединении с любовью к России, с органичным усвоением фольклорных мотивов - от мифов до сказаний. Его поэзия ощущается, с одной стороны, как явление бескрайнее, охватывающее вселенную человеческих душ, а с другой - неожиданность, свежесть восприятия чуда.

Воспринять в полной мере надо и классическую формулу, лежащую в основе европейской философии жизни: "В начале было Слово... Слово есть Бог. Бог есть Дух. Бог есть Любовь. И все эти категории отражены в нашем, человеческом слове. Словом творится мир. Словом творится родина. Представьте эту мысль реально: вся Россия - в её языке!

Россия - в языке Екимова, Смирнова, Батуриной, Никитина и других "новых реалистов", "новых почвенников", не смущающихся тем, что играют на одном поле с классиками. Мне вспоминаются слова А.П. Чехова о литераторах: "После тех высоких требований, которые поставил своим мастерством Мопассан, трудно работать, но работать всё же надо, особенно нам, русским, и в работе надо быть смелым. Есть большие собаки и есть маленькие собаки, но маленькие не должны смущаться существованием больших:
все обязаны лаять - и лаять тем голосом, какой Господь Бог дал".

И снова задаю вопрос - любите ли вы Наташу Ростову так, как люблю её я? "... лицо её сияло восторгом счастия. Её оголенные шея и руки были худы и некрасивы. В сравнении с плечами Элен её плечи были худы, грудь неопределенна, руки тонки". Но едва князь Андрей, пригласивший младшую Ростову, "обнял этот тонкий, подвижный стан "..." вино её прелести ударило ему в голову".

"Вино её прелести" ударило в голову и мне. Люблю я Наташу Ростову, причём не только за имя ("Наталья" в переводе с греческого - "родная"). Любите её и вы!

Александр Лепещенко