19 мая

ДМИТРИЙ АНАНКО

Ночной КамышинЗдравствуйте, дорогие и искренне любимые ценители поэзии, коих среди наших читателей, сдается мне, никогда не было много, но тем ценнее наша возможность общения на страницах сайта «Легкий день». Так как с автором сегодняшней подборки я знаком был не понаслышке, то попытаюсь немного рассказать о нем и его творчестве, так как его самого уже нет нынче с нами на этой земле...

Родился Дмитрий, если не ошибаюсь, в 1971 году. После окончания школы учился в текстильном техникуме, а после работал в различных местах, от продавца в ночном киоске до регента левого хора Свято-Никольской церкви. Стихи начал слагать давно, поэтому в настоящей подборке будут представлены произведения разных лет. Печатался в местных изданиях и даже моим предшественникам на посту ведущего литературной рубрики Усманом Алимбековым был однажды назван «камышинским Бодлером», я так полагаю, за мастерские зарисовки в стиле мрачного поэтического сюрреализма и декадентские настроения. Личность очень противоречивая и неоднозначная, поэтому, обратясь к эпистолярному жанру, лучше процитирую его собственные слова, взятые из переписки, в которой мы с ним когда-то состояли: «Акт творчества, вдохновения, творения несет в себе дыхание извне, дыхание Сущего... Я никогда и ни в чем не хватал звезд с неба (такова моя доля) и если бы ты прочитал мои первые стихи, то улыбнулся бы неловко, но скорее всего свои первые стихи я бы и не показал никому. Но я прошел определенный путь, пусть я не стал гениальным поэтом, но я выработал в себе чутье и могу отличить хорошее от плохого, кал от серебра и красивую поделку от произведения искусства».

Жизнь Дмитрия складывалась по-разному, приходилось неоднократно отбывать срок в местах, которые почему-то принято называть «не столь отдаленными» (что тоже, конечно, наложило отпечаток на его позднее творчество), но и там он порой еще острее размышлял над перипетиями бытия и смыслом человеческой жизни, но конкретного кредо так и не сформировал: «В мясорубке человеческих судеб крутимся мы, как вонючие белки с выпученными глазами, ничего не можем понять, и нет нам ни упования, ни отдохновения, ни радости, ни удовлетворения от содеянного. И кто без Бога мы? – так, прах, возметаемый ветром, тонкая паутина шелкопряда на обглоданном дереве. А к Богу придти нелегко. И не могу понять почему».
Остается добавить, что ни одного сборника стихов Дмитрия Ананко выпущено не было, хотя даже такой талантливый и известный поэт как Вадим Никитин говорил о несомненном литературном даровании и наличии собственного стиля и слога Дмитрия… Так что эта подборка, быть может, на данный момент единственная возможность познакомиться с его творчеством…

С уважением, Артем Хмурый

Дмитрий Ананко

Тридцать лет я иду ниоткуда,
Тридцать лет я иду в никуда
С раком мозга и легкой простудой
В позе мыши, со взором крота.

Справа смерть в дермантиновой куртке,
Слева гибель в блестящем трико.
Сверху ужас с вонючим окурком,
Снизу трепет с лицом Сулико.

Очень древний и злой старикашка
Энергично плюет на ладонь,
Достает свою челюсть из чашки
И врубает свою фисгармонь.

Я томлюсь, как пустынная птица,
И как ворон в гуаши ночной.
Я не знаю, где правда таится,
Под каким одеялом покой…

* * *

Я очень прост по жизни этой,
Но и в своей убогой келье
Я чую – небеса по лету
Грустят соленою капелью.

Я не люблю чужих и ближних,
Себя и родину родную,
Красивых слов и истин книжных
И жизнь, и смерть – собаку злую.

И если пена в унитазе
Гутарит мне про то и это,
Я на педаль газую сразу
И зажигаю сигарету.

Я очень прост по жизни этой,
Но и в своей убогой келье
Я чую хмурь небес по лету.
Я чую. И без всякой цели.

* * *
Две страны, как две легенды,
Две заботы, две сумы,
Два сомненья, два решенья
Край лучей и город тьмы.

Местность тихого блаженства
И приют забытых грез,
Слева – золото и слава,
Справа – горечь детских слез.

Но ты иди туда,
Где радуга горит,
Где все живут цвета
И сердце так болит.

Ты распахни позабытую дверь,
Пылью покрытую серой теперь,
Вспомни, как раньше на звезды смотрел,
Как обогнать быстрый ветер хотел.

Коль пойдешь теперь налево,
Может, будешь сыт и пьян,
Серебром набьешь карманы
И забудешь про изъян,
И про то, как в жизни прошлой
К небу руки воздевал,
Как, найдя цветок под снегом,
От восторга завывал.

Но ты иди туда,
Где радуга горит,
Где все живут цвета,
Где сердце так болит.

Ты распахни позабытую дверь,
Пылью покрытую серой теперь,
Вспомни, как раньше на звезды смотрел
И обогнать быстрый ветер хотел.

* * *

Бывает время подумать,

Когда наступает худо,

Когда на прилавке ГУМа
По центу пылится чудо.

Тогда я поставил свечку
В каком-то убогом храме
И все тасовал словечки
От тройки с семеркой к даме.

И лепет олигофрена,
И слюни больной дворняги
Увидел Отец вселенной
И просто пришел к бедняге.

В своей простоте огромной
Меня Он любил всего лишь,
Родную дитятю словно,
До муки любил, до боли.

* * *
Великопостная неделя.
Великопостные часы.
Мне дорог собственный Емеля,
Крутящий глупые усы.
Он горд, железу подражая,
Но, чуя близкую беду,
Пугливой ртутью убегает.
И я бреду. И как в бреду.
И вот тогда седые старцы
В душе застуженной моей
Покинут свой унылый карцер
Под стоны загнанных зверей.
Они пройдут без остановки,
Неся разруху и печаль,
Ломая ржавой монтировкой
Брони уверенную сталь.
И я подумаю о грустном,
О том, что завтра я умру
И о величьи Заратустры,
Доступном птичьему перу.
Прости меня, далекий Боже,
Прости меня и близкий Бог
И за улыбку, и за рожу,
И за весьма тяжелый слог.

* * *
Давай с тобой вспомним про то, что ушло.
Про старое доброе милое время,
Как пили портвейн, заедали золой,
Как сеяли тихо порочное семя.
Как жили спокойно, без лишних забот
И знали, что скоро блаженство наступит.
Но что это сердце нещадно грызет,
Как будто в душе кто-то воду мне мутит?

Пока что не вырвана с корнем чума
Из долгим недугом избитого тела,
Пока не закрыта навеки тюрьма
И помнит палач свое красное дело.
Пока еще грязные пальцы дрожат,
В агонии бьются кровавые флаги
И камни в нагрудных карманах лежат,
Готовы на случай проигранной драки.

Давай с тобой вспомним про холод и страх,
Про взгляды назад, словно кто-то укусит,
Про грифов голодных в разбитых дверях,
Про руку маньяка в облезлом картузе.
Про верность собачью в бараньих глазах,
Про трубку любимого всеми героя,
Про счастье в не столь отдаленных местах,
Еще про свободу. Под липкой землею.

Посвящение одной известной камышинской улице…

Это место для свиданий,
Для чесанья кулаков,
Для вечерних моционов
Юных самок и самцов.

Это место для лобзаний
Под пивком и под винцом,
Это место для плеванья
И для случек за углом.

Это место для парадов
И обитель для шпаны.
Здесь окурками и пеплом
Урны шаткие полны.

Это место и для дяди
С чисто выбритым лицом,
И для бабушки облезлой,
Что согнулася крючком,
И для робких извращенцев,
Для торговцев анашой,
Для приезжих и для местных,
Для трясущего мошной.
И для пьяного бродяги.
Здесь, чем дома, веселей,
Потому что это место -
Наш камышинский бродвей.

* * *

Голодный был, оборванный и злой,
Глотал остатки с барского стола,
Готов был сжечь весь этот мир гнилой,
Чтоб кровь владык ручьями потекла.

Однажды рубль обшарпанный нашел,
Сказал: «Вот то, что нужно было мне».
За хлебом в лавку с радостью пошел,
Наелся – и был, словно на коне.

На день другой сказал – «Что грош? –
Десятку вот теперь бы мне найти.
И будет, как вчера, весь мир хорош,
И счастье вновь смогу я обрести».

И вытащил блестящий золотой
Из толстого кармана богача,
Но снова был нахмуренный и злой.
И с помощью кровавого меча
Богатым стал, как царь лидийский Крез,
И думал – власть бы мне иметь теперь,
Вот где предел моих извечных грез,
Ах, как хочу туда открыть я дверь.

И стал царем, и правил много лет.
Но только вновь понять никак не мог:
Где тот порог, желаний где уж нет,
И плакал – хоть бы кто-нибудь помог!

Однажды видел, как казнят петлей,
Как люди прекращают верещать,
И понял – вот где мой лежит покой…
Вися в петле, шептал – «Не то опять…»

* * *

Нельзя не думать о бегущих мыслях,
Они, как рыбки в серебре чешуек,
Блестят себе, и блеск их не фальшивый,
Их не берут коррозия и время.

Они бегут вполне неутомимо,
Как маленькие вошки по загривку,
Как грузные ЗИЛы или КАМАЗы
С водителями, пьяными в дугу.

Не остановит их шлагбаум хлипкий,
И честный постовой с угрюмым взором
Взмахнет едва лишь жезлом полосатым
И тут же упадет лицом в асфальт.

Я с детства не считал себя животным,
Читал я прозу и стихотворенья.
Я развивал мыслительные мышцы
И избегал уроков физкультуры.

И я мечтал быть физиком ученым,
Талантливым, а лучше гениальным
Или хотя бы смелым космонавтом,
Чувствительным к поэзии вселенной.

А вышел из меня плохой философ,
Что роется в белье не очень свежем.
И слишком он похож на фетишиста,
Он нюхает и пробует на вкус.

Он может разобрать дредноут ржавый
На атомы, на маленькие кварки,
И достает до фибров самых дальних
Его сверхсовременный микроскоп.

Он может сосчитать все балалайки,
Валторны, скрипки, флейты и трещотки,
Гобои и кларнеты, на которых
Играет в небе ангельский оркестр.

Он может извлекать квадратный корень
Из жизни, и кубический из смерти,
И истину за усики потрогать,
И доказать, что сам не существует,

Но детский, самый простенький конструктор
И дождь, что утром скуку нагоняет,
Есть для него весьма большая тайна
Под тяжестью амбарного замка…

* * *
Прилетела ко мне тоска
На облезлых осенних крыльях –
Гробовая моя доска.
Меня нынче обмыть забыли.

Я не знаю, зачем живу
И не знаю, живу ли толком,
Потому что в моем хлеву
Задохнулись блатные волки.

У меня на плечах голова,
Есть и руки, и даже тело.
Я хочу говорить слова,
Чтобы сердце слегка болело.

Но запутались провода
И обуглились микросхемы,
Но электрику спирт – вода,
Не зачистит отверткой клеммы.

Я по-девичьи чист душой,
Но грешен этим телом грешным.
Я сияю внутри звездой,
Но совсем не пушистый внешне.

В закордонный небесный край
Забери меня, Божий ангел,
Нищету мою приласкай,
А говядину брось под танки.